Империализм вместо благосостояния: почему военные расходы обеднили американский рабочий класс

Весной 2022 года администрация президента США оказалась перед выбором. Конгресс обсуждал сразу два пакета чрезвычайного финансирования. Один был предназначен для борьбы с продолжающейся пандемией COVID-19: Белый дом предупреждал, что без дополнительных средств страна столкнётся с нехваткой вакцин, тестов и лекарств. Второй предусматривал десятки миллиардов долларов военной помощи Украине.

Вскоре президент Джо Байден публично заявил, что готов отказаться от финансирования борьбы с пандемией ради того, чтобы ускорить принятие военной помощи. Военный пакет был принят практически без задержек. Средства на борьбу с COVID-19 нет. В конечном итоге Конгресс выделил около 40 млрд. долларов на поддержку Украины, но не выделил новых средств на продолжение чрезвычайных санитарных программ. Авторы исследования Working-Class Security рассматривают этот эпизод как символ более масштабного изменения американских политических приоритетов, когда безопасность государства окончательно стала важнее безопасности граждан.

Подобные решения давно перестали быть исключением. За последние десятилетия США создали крупнейший военный аппарат в мировой истории. Военный бюджет страны превышает один триллион долларов в год, что значительно больше совокупных расходов большинства других государств мира. Одновременно сокращаются программы социальной поддержки, дорожает жильё, растут расходы на медицинское обслуживание, а экономическая неустойчивость становится нормой для миллионов семей. Авторы доклада утверждают, что подобное перераспределение ресурсов ухудшает именно человеческую безопасность — способность людей обеспечивать себе достойную жизнь, а не только защиту государства от внешних угроз.

Эта мысль кажется парадоксальной. На протяжении десятилетий американским избирателям говорили обратное. После Второй мировой войны военная промышленность действительно была одним из двигателей формирования среднего класса. Крупные оборонные предприятия обеспечивали миллионы хорошо оплачиваемых рабочих мест, поддерживали профсоюзы и становились экономической опорой целых регионов страны. Во многих городах работа на оборонном заводе означала стабильную карьеру, медицинскую страховку, пенсию и возможность купить собственный дом.

Политики обеих партий до сих пор любят говорить о военных расходах как о своеобразной промышленной политике. Новые программы вооружений преподносятся не только как инвестиции в национальную безопасность, но и как способ поддержать американских рабочих. Эта логика настолько укоренилась в политическом дискурсе, что практически не подвергается сомнению.

Однако исследования последних лет показывают, что эта картина всё меньше соответствует реальности. По данным исследования Labor of the US Military-Industrial Complex, современная оборонная промышленность США уже давно перестала быть крупнейшим работодателем для промышленного рабочего класса. Если в середине 1980-х годов в производстве вооружений было занято более трёх миллионов человек, то сегодня примерно втрое меньше. При этом военные расходы за тот же период многократно выросли в реальном выражении. Рост бюджета больше не означает роста занятости. Наоборот, каждая новая программа вооружений требует всё меньше работников и всё больше капитала, автоматизированного оборудования и высокотехнологичных компонентов. Это фундаментальное изменение самой экономики военно-промышленного комплекса.

Причин несколько. Во-первых, оборонная промышленность пережила масштабную консолидацию. После окончания холодной войны тысячи подрядчиков исчезли или были поглощены несколькими гигантскими корпорациями. Производство сосредоточилось в руках ограниченного числа компаний, обладающих высокой рыночной властью и значительным политическим влиянием.

Во-вторых, изменился характер производства. Современный истребитель, спутник или система противоракетной обороны требуют значительно больше инженерного труда, программного обеспечения и автоматизированных процессов, чем ручного промышленного производства. Стоимость каждой единицы вооружений растёт быстрее, чем количество занятых работников.

В-третьих, существенно ослабли профсоюзы. Если в послевоенные десятилетия оборонные заводы были одной из опор организованного рабочего движения, то сегодня значительная часть новых подрядчиков вообще не имеет сильных профсоюзных организаций. Особенно это касается быстрорастущих компаний, работающих на стыке обороны и информационных технологий.

Эта трансформация означает, что увеличение военных расходов всё слабее влияет на благосостояние широких слоёв населения. Значительная часть государственных средств концентрируется в прибыли корпораций, стоимости интеллектуальной собственности и доходах ограниченного круга высококвалифицированных специалистов, а не превращается в массовую занятость, как это происходило несколько десятилетий назад.

Тем временем положение большинства американских работников становится менее устойчивым.

Исследование Working-Class Security обращает внимание на любопытное противоречие. Для политической элиты безопасность обычно означает военную мощь государства. Для самих граждан безопасность выглядит совершенно иначе. Согласно опросам общественного мнения, большинство американцев оценивают состояние экономики прежде всего через стоимость продуктов питания, жилья, медицинских услуг и способность семьи оплачивать повседневные расходы. Именно экономическая защищённость, а не геополитика, стала главным вопросом президентских выборов 2024 года.

Авторы доклада используют понятие human security (безопасность человека). Оно было сформулировано ещё в докладе Программы развития ООН 1994 года и включает семь взаимосвязанных измерений: экономическую, продовольственную, медицинскую, экологическую, личную, общественную и политическую безопасность. С этой точки зрения государство может одновременно обладать самой сильной армией в мире и при этом оставаться страной, где миллионы граждан чувствуют себя всё менее защищёнными в собственной повседневной жизни. Именно это, по мнению исследователей, произошло в США в первой половине 2020-х годов.

На протяжении большей части XX века американская оборонная промышленность служила примером своеобразного общественного договора между государством, бизнесом и рабочими. Государство гарантировало крупные военные заказы, корпорации инвестировали в производство, а рабочие получали относительно высокую заработную плату, коллективные договоры и долгосрочную занятость. В этот период возник устойчивый политический миф: расходы на оборону полезны не только для национальной безопасности, но и для экономики.

Сегодня этот миф продолжает определять политические дебаты. Каждый раз, когда Конгресс рассматривает новую программу вооружений, законодатели говорят не только о геополитике, но и о рабочих местах. Производство истребителей, подводных лодок или ракетных комплексов преподносится как инвестиция в американского рабочего. Однако современная структура военно-промышленного комплекса уже мало напоминает ту систему, которая существовала полвека назад.

Дороже оружие — меньше рабочих

Между ростом военных расходов и созданием рабочих мест практически исчезла прямая зависимость. В середине 1980-х годов американская оборонная промышленность обеспечивала работой более трёх миллионов человек, сегодня около 1,1 миллиона. За это же время военный бюджет страны значительно вырос в реальном выражении. Иными словами, государство тратит гораздо больше денег, но эти расходы обеспечивают существенно меньше рабочих мест. Это означает, что каждый дополнительный доллар военных расходов всё реже превращается в зарплату рабочего и всё чаще — в капитальные вложения, прибыль корпораций или оплату высокотехнологичных разработок. Это один из центральных выводов исследования.

Экономисты называют этот процесс ростом капиталоёмкости производства. Современное оружие становится невероятно дорогим не потому, что требует больше рабочих рук, а потому, что включает сложную электронику, программное обеспечение, искусственный интеллект, дорогостоящие материалы и многолетние циклы разработки. Каждый новый самолёт пятого поколения или космическая система связи содержит значительно больше интеллектуального капитала, чем промышленного труда.

Если в эпоху холодной войны увеличение военного бюджета автоматически означало расширение заводов и массовый набор рабочих, то сегодня оно чаще означает закупку оборудования, лицензий, вычислительных мощностей и программных решений.

Консолидация: от тысяч подрядчиков к нескольким гигантам

Не менее важным стало изменение структуры самой отрасли. После окончания холодной войны Министерство обороны США сознательно поощряло слияния крупнейших производителей вооружений. В результате рынок, где раньше работали тысячи независимых подрядчиков, постепенно превратился в систему, контролируемую несколькими корпорациями. Сегодня значительная часть крупнейших контрактов сосредоточена у нескольких компаний — Lockheed Martin, RTX, Northrop Grumman, General Dynamics и Boeing.

Для инвесторов такая концентрация оказалась чрезвычайно выгодной. Для работников далеко не всегда. Крупные корпорации обладают значительно большей свободой в оптимизации производства. Они могут переносить отдельные операции между штатами, закрывать предприятия, автоматизировать линии и перераспределять работу внутри огромной сети дочерних компаний. Если раньше отдельный город мог десятилетиями жить благодаря одному оборонному заводу, то сегодня подобная зависимость стала значительно менее устойчивой.

Политическая же риторика продолжает опираться на образ индустриальной Америки середины прошлого века, хотя сама экономика уже функционирует совершенно иначе.

Новая оборона — меньше рабочих, больше инженеров

Ещё одно изменение связано с технологическим характером современной войны. Военный бюджет всё активнее перераспределяется в пользу компаний, работающих с искусственным интеллектом, программным обеспечением, автономными системами и обработкой данных. Среди новых подрядчиков Министерства обороны всё чаще фигурируют такие компании, как Palantir Technologies, Anduril Industries и SpaceX.

Эти предприятия создают высокооплачиваемые рабочие места, но их значительно меньше, чем на традиционных производственных предприятиях. Кроме того, они предъявляют совершенно иные требования к работникам. Вместо тысяч сварщиков, токарей или сборщиков отрасли нужны инженеры-программисты, специалисты по машинному обучению, аналитики данных и разработчики алгоритмов.

Это не означает, что новые профессии хуже. Но они недоступны для значительной части традиционного промышленного рабочего класса. Экономическая выгода распределяется значительно уже, чем в середине XX века.

Ослабление профсоюзов

Не менее заметные изменения произошли и в сфере трудовых отношений. После Второй мировой войны оборонные предприятия были одними из наиболее профсоюзных отраслей американской экономики. Коллективные договоры обеспечивали относительно высокую заработную плату, пенсионные программы и медицинское страхование. Работа на оборонном предприятии действительно открывала путь в средний класс.

Сегодня ситуация существенно изменилась. Уровень профсоюзного членства в оборонной промышленности заметно снизился. Многие новые подрядчики работают по иной модели организации труда, шире используют аутсорсинг, субподряды и гибкие формы занятости. Это снижает переговорную силу работников и ограничивает их способность добиваться повышения зарплат и улучшения условий труда.

Так, даже там, где создаются новые рабочие места, они далеко не всегда обладают тем уровнем социальной защищённости, который когда-то сделал оборонную промышленность символом американского среднего класса.

Почему политики продолжают говорить о рабочих местах?

Возникает закономерный вопрос: «Если военная промышленность больше не создаёт массовую занятость, почему аргумент о «миллионах рабочих мест» продолжает звучать практически в каждой дискуссии о военном бюджете?»

Ответ заключается в политической географии американской оборонной экономики. Военные контракты распределяются практически по всем штатам. Производственные цепочки намеренно устроены таким образом, чтобы компоненты одного самолёта или корабля изготавливались в десятках округов. Это создаёт широкую коалицию законодателей, заинтересованных в сохранении или увеличении военных расходов. Даже если конкретная программа уже не имеет большого значения для национальной обороны, её закрытие означает потерю рабочих мест в отдельных округах и, следовательно, политические риски для конгрессменов. Поэтому оборонный бюджет часто становится не только инструментом внешней политики, но и механизмом внутреннего перераспределения федеральных средств.

Однако, как подчёркивают авторы исследований, масштабы этого перераспределения уже не соответствуют распространённым представлениям. Современный военно-промышленный комплекс производит меньше рабочих мест на каждый вложенный доллар, чем большинство гражданских отраслей — включая здравоохранение, образование, транспортную инфраструктуру и проекты по переходу к низкоуглеродной энергетике. Инвестиции в эти сферы, по оценкам ряда экономических исследований, способны создавать больше занятости при сопоставимых бюджетных расходах

Здесь возникает главное противоречие современной американской политики. Государство продолжает оправдывать рекордные военные расходы заботой о рабочих, хотя сама структура оборонной экономики всё меньше способствует массовому благополучию. В то же время программы, напрямую влияющие на доступное жильё, здравоохранение, уход за детьми и поддержку доходов.

Военный бюджет растёт. Но для миллионов американцев ощущение защищённости в повседневном смысле становится всё слабее. Этот разрыв между государственной и человеческой безопасностью определяет один из главных политических и социальных парадоксов современной Америки.