Обман благосостояния: почему США перераспределяют больше Европы, но остаются царством неравенства

В современном глобальном дискурсе проблема экономического неравенства занимает одно из центральных мест, а сравнительный анализ траекторий развития США и стран Европы предоставляет особенно ценный материал для осмысления глубинных механизмов этого феномена. Устоявшимся представляется нарратив, согласно которому относительное равенство в Европе является прямым следствием мощных систем социального обеспечения и прогрессивного налогообложения, то есть активного перераспределения государством ресурсов ex-post. Однако исследование Томаса Бланше, Лукаса Шанселя и Эмори Гетина «Почему Европа более равная, чем Соединенные Штаты?», опровергает эту аксиому, предлагая радикально иную интерпретацию. Используя передовую методологию Распределительных Национальных Счетов, которая преодолевает разрыв между макроэкономической статистикой и данными о доходах домохозяйств, авторы построили согласованные ряды данных для 26 европейских стран и США за период с 1980 по 2017 год. Их ключевой вывод гласит, что первопричина меньшего неравенства в Европе коренится не в сфере перераспределения, а в сфере предраспределения, то есть в той структуре экономических институтов и политик, которая формирует первичное, догосударственное распределение доходов.

Выявленная картина свидетельствует о том, что неравенство росло по обе стороны Атлантики, но динамика и масштабы этого роста принципиально разнятся. Так, доля предналогового национального дохода, приходящаяся на один процент самых богатых американцев, удвоилась с 11% до 21%, тогда как в Европе в целом этот показатель увеличился значительно скромнее с 8% до 11%. Еще более показателен раскол в нижней части распределения: в 2017 году беднейшая половина населения США довольствовалась лишь 11,7% общего предналогового пирога, в то время как соответствующие цифры для Северной, Западной и Восточной Европы составляли 24%, 21% и 20% соответственно. Эти цифры сами по себе говорят о фундаментальном разрыве в структуре экономик. Однако настоящей сенсацией стало изучение роли государства. После скрупулезного учета всех видов налогов, включая косвенные, и всех трансфертов, включая натуральные, такие как государственные расходы на здравоохранение, оказалось, что американская фискальная система обладает не меньшей, а большей прогрессивностью. Чистый трансферт в пользу беднейших 50% американцев, рассчитанный как разница между их посленалоговыми и предналоговыми долями в национальном доходе, составил 6% от всего объема этого дохода. Этот показатель оказался выше, чем в любой европейской стране, включая такие эталоны государства всеобщего благосостояния, как Дания или Швеция, где он колеблется в районе 4-5%. Перераспределительные механизмы в США не просто не слабее, но фактически интенсивнее сжимают разрыв в неравенстве. Парадокс же заключается в том, что им приходится иметь дело с настолько чудовищно раздутой предраспределительной диспропорцией, что итоговый результат все равно остается значительно более неравным.

Расхождение этих выводов с традиционными отчетами, например, Организации экономического сотрудничества и развития, имеет под собой четкие методологические основания. Во-первых, стандартные подходы опираются преимущественно на данные выборочных обследований домохозяйств, которые систематически и в большей степени недооценивают доходы сверхбогатых в США, чем в Европе, что изначально занижает оценку масштабов предраспределительного неравенства в Штатах. Во-вторых, эти подходы часто игнорируют косвенные налоги, которые, будучи регрессивными, составляют большую долю в бюджетах европейских стран, а также недооценивают прогрессивность государственных расходов на здравоохранение в США, таких как программа Medicaid. В-третьих, смешивая государственные пенсии с иными трансфертами, они искусственно завышают видимый масштаб перераспределения в Европе, где пенсионные системы обширнее в силу демографических причин. Устранение этих методологических погрешностей позволяет увидеть, что разрыв в конечном неравенстве между Европой и США почти полностью объясняется разрывом в неравенстве до налогов и трансфертов.

Этот фундаментальный вывод заставляет по-новому взглянуть на модели государства всеобщего благосостояния, сложившиеся в двух регионах. Европейская модель, как отмечают аналитики из Jacobin и People’s Policy Project, делает стратегическую ставку на предраспределение. Её краеугольным камнем является создание относительно равных стартовых условий и справедливых рыночных доходов. Инструментарий здесь включает мощное регулирование рынка труда через сильные профсоюзы и разветвленную систему коллективных договоров, устанавливающих высокие отраслевые стандарты оплаты, гарантированно высокую минимальную заработную плату, а также всеобщий доступ к ключевым общественным благам — бесплатному или крайне доступному высшему образованию, универсальному здравоохранению и инфраструктуре ухода за детьми. Результатом, как утверждает People’s Policy Project, является ситуация, при которой у нижних 50% населения в странах вроде Норвегии или Швеции предналоговые доходы могут быть сопоставимы или даже выше, чем у их американских коллег. Государству в такой системе отводится роль не столько «скорой помощи», экстренно перераспределяющей ресурсы, сколько архитектора, изначально проектирующего более сбалансированную экономическую структуру.

В противоположность этому, американская модель, даже в ее наиболее социально ориентированном варианте, тяготеет к парадигме перераспределения. Она de facto допускает возникновение чрезвычайно высокого уровня неравенства на рыночном этапе, а затем пытается скорректировать его последствия ex-post через фискальную систему. Инструменты этой коррекции, такие как Программа помощи семьям с зависимыми детьми или Налоговый кредит на заработанный доход, зачастую действительно являются прогрессивными. Однако, как справедливо указывает Jacobin, они вынуждены функционировать в среде, порождаемой слабым трудовым законодательством, ограниченной властью профсоюзов, низкой федеральной минимальной зарплатой и коммодифицированным доступом к образованию и здравоохранению, которые сами по себе являются мощными генераторами исходного неравенства. Налоговая система и социальные трансферты в таком контексте превращаются в «костыль» для экономики, страдающей от структурного перелома. Они смягчают остроту проблемы, но не способны устранить ее первопричину.

Таким образом эффективная борьба с неравенством в XXI веке требует смещения акцента с исключительно фискальных мер на глубокие структурные реформы. Для американского политического контекста это означает, что левая повестка дня должна быть в значительно большей степени нацелена на укрепление институтов предраспределения: возрождение профсоюзов, законодательное закрепление достойной минимальной заработной платы, борьбу с дискриминацией на рынке труда и де-коммодификацию базовых социальных благ (здравоохранения и образования). Без создания такого прочного фундамента любое перераспределение будет напоминать попытку вычерпать воду из тонущего корабля, не заткнув пробоину в его корпусе. Для Европы же современный вызов заключается в том, чтобы суметь защитить эти завоеванные институты предраспределения в условиях глобальной конкуренции, технологических трансформаций и роста популярности право-популистских сил, которые ставят их под сомнение.

Сравнительный опыт США и Европы убедительно доказывает, что устойчивое и справедливое общество строится не на экстренных фискальных инъекциях, а на грамотном проектировании самой экономики, обеспечивающем широкое и пропорциональное распределение плодов роста еще до вмешательства налоговой системы.