Новая стратегия безопасности США: труд и миграция становятся орудием национального эгоизма
Национальная стратегия безопасности США от 2025 года являет собой программный документ, знаменующий радикальный поворот во внешней и внутренней политике сверхдержавы, причем этот поворот напрямую затрагивает сферы труда, миграции и социального устройства. В её тексте выкристаллизовалась идеология, которую можно охарактеризовать как «суверенный протекционизм», где принцип «America First» трансформируется из лозунга в жесткую систему координат для пересмотра всех социально-экономических отношений. Анализ стратегии сквозь призму социально-трудовой политики и международных обязательств выявляет не просто смену акцентов, а фундаментальное противоречие между новой национальной доктриной и устоявшимися глобальными нормами, особенно в области прав трудящихся.
Внутри страны стратегия разворачивается как масштабный проект переустройства рынка труда и общества, отправной точкой которого объявляется безусловный приоритет американского работника. Это не декларация, а серия конкретных и зачастую жёстких мер. Ядром внутренней повестки становится тотальный контроль над миграцией, возведённый в ранг краеугольного камня национальной безопасности. Документ недвусмысленно хоронит «эпоху массовой миграции», представляя её как источник всех зол: от давления на социальные лифты и системы социального обеспечения до прямой угрозы культурной идентичности и правопорядка. Мигранты в этой риторике часто ассоциируются с наркотрафиком, преступностью и «культурным подрывом», что формирует образ не просто чужака, а потенциального агрессора. В ответ предлагается железный занавес суверенного права, когда государство в одиночку решает, кого, сколько и на каких условиях допускать на свою территорию, отбрасывая любые наднациональные гуманитарные нормы как второстепенные.
Параллельно запускается машина экономического национализма. Глобализация и свободная торговля объявляются исторической ошибкой, приведшей к деиндустриализации, потере рабочих мест и ослаблению «стального остова» американской промышленности. Ответом служит стратегическая реиндустриализация, подразумевающая «решоринг» производств, защищённых высокими тарифами, и гигантские инвестиции в оборонный комплекс, традиционную энергетику (нефть, газ, уголь) и технологии будущего (ИИ, квантовые вычисления). Рынок труда становится полем битвы за восстановление американского величия, где каждый рабочий является солдатом этой экономики. При этом в основе кадровой политики ложится принцип меритократии, очищенной от «политики идентичности». Стратегия открыто объявляет войну концепциям DEI (Разнообразие, Равноправие, Инклюзивность), клеймя их как дискриминационные и разрушающие принцип компетентности. Восстанавливается культура «традиционных ценностей», где крепкая семья объявляется основой социального здоровья, а патриотизм неотъемлемой частью трудовой этики. Внутренний курс США выступает сплавом экономического протекционизма, культурного консерватизма и жёсткого контроля над границами, нацеленный на создание якобы герметичной и самодостаточной экосистемы.
Однако именно эта герметичность и самодостаточность вступают в лобовое столкновение с системой международного трудового права, хартией которой уже более века служат конвенции Международной организации труда (МОТ). И здесь анализ показывает не частные расхождения, а системный конфликт парадигм.
Первая линия разлома пролегает через принцип недискриминации. Открытый демонтаж политик DEI, закреплённый в документе, является прямым вызовом духу и букве Конвенции МОТ №111. В международной практике DEI — это инструментарий для реализации равных возможностей и борьбы со скрытыми, системными формами предвзятости. Отказ от этой повестки под лозунгом возврата к «чистой» меритократии на деле рискует легитимировать сохранение барьеров для целых групп населения, что делает американскую декларацию приверженности равным правам пустым звуком на международной арене.
Во-вторых рестриктивная и стигматизирующая риторика стратегии создаёт токсичную среду, в которой мигранты де факто превращаются в граждан второго сорта, чьи права могут быть легко проигнорированы под предлогом «национальной безопасности». Это грубо противоречит Конвенциям МОТ №97 и №143, призывающим обеспечивать справедливое обращение и защиту всех трудящихся, независимо от их статуса. Американский подход, по сути, рискует создать в сердце развитого мира архаичную модель сегрегированного рынка труда.
Третий, и возможно наиболее принципиальный, конфликт с идеей социального диалога. В тексте стратегии нет ни намёка на трипартизм, являющийся краеугольным камнем философии МОТ, закреплённый в Конвенции №144. Власть, бизнес и профсоюзы как равные партнёры в выработке трудовой политики? В новой американской реальности это выглядит анахронизмом. Документ написан языком жёсткой директивы, исходящей от государства, что является отрицанием самой сути социального партнёрства и солидарности.
Наконец, отношение к международным институтам в документе не оставляет сомнений. МОТ и подобные ей «транснациональные организации» изображены как силы, стремящиеся подточить суверенитет. Заявление о том, что они должны «служить американским интересам», раскрывает сугубо инструментальный и циничный взгляд на международное право. Универсальные трудовые стандарты более не рассматриваются как общая ценность человечества, достигнутая десятилетиями переговоров и компромиссов. Они становятся разменной монетой в большой игре, которую Вашингтон намерен вести исключительно на своих условиях.
Таким образом, Национальная стратегия безопасности от 2025 года представляет собой манифест цивилизационного отката от модели глобализированного, интернационального рынка труда к модели замкнутой трудовой крепости. Она предлагает мир, где достойный труд, понимаемый через призму социальной справедливости, прав профсоюзов и защиты уязвимых, подменяется трудом как функцией национальной конкурентоспособности и безопасности. В этом мире мигрант — угроза, а не ресурс. Международная конвенция — помеха, а не руководство. Социальный диалог — слабость, а не сила.
США, исторически участвовавшие в создании послевоенной системы социальных стандартов, теперь предлагают свою, альтернативную реальность. Последствия этого идеологического землетрясения выйдут далеко за пределы американских границ, бросая вызов самой архитектуре глобальной социальной справедливости, которую мир пытался выстроить на протяжении последнего столетия.
