Разрыв между риторикой и ресурсами: структурные противоречия Программы социально-экономического развития Республики Беларусь
Программа социально-экономического развития Республики Беларусь на 2026–2030 годы, утвержденная на недавно прошедшем VII Всебелорусском собрании, представляет собой масштабный государственный план, в котором вопросы социального обеспечения, трудовых отношений и занятости населения выступают, на первый взгляд, центральными осями национального развития. Так, документ декларирует переход к «новому качеству жизни каждого белоруса» и формирование «самодостаточного и конкурентоспособного государства, в центре внимания которого – человек».
Однако эта гуманистическая риторика, реализуется через призму сильной этатистской модели, где государство выступает ключевым архитектором, мобилизатором ресурсов и главным гарантом социальных благ. Социально-трудовая сфера в программе рассматривается как область прямого государственного патернализма и инвестиций в человеческий капитал, а также критический фактор экономической устойчивости и роста.
В области социального обеспечения программа делает выраженный акцент на демографической безопасности и поддержке традиционных институтов. Преодоление негативных демографических трендов объявлено приоритетом номер один. Комплекс мер включает не только экономическое стимулирование рождаемости через систему государственных пособий, но и развитие инфраструктуры для семей с детьми, пропаганду многодетности как социальной нормы, а также расширение доступности высокотехнологичной медицинской помощи, включая экстракорпоральное оплодотворение.
Пенсионное обеспечение планируется сохранять в рамках сложившегося соотношения с заработной платой (36-37%), что позиционируется как соответствие мировому стандарту. При этом ставится задача обеспечения роста покупательной способности пенсий. Параллельно развивается система социального обслуживания для пожилых граждан и инвалидов с четким трендом на деинституционализацию, когда приоритет отдается стационар замещающим, дистанционным формам и профессиональной службе ухода на дому. Цифровизация данной сферы через Портал социальной защиты должна обеспечить проактивное выявление нуждаемости. Важно отметить, что программа констатирует крайне низкий уровень мало обеспеченности (3,5% в 2024 году) как достижение и намерена его сохранить, что указывает на установку сохранения всеобъемлющего, хотя и контролируемого государством, социального базиса.
Политика на рынке труда представлена в программе как активная и наступательная, исходящая из уже достигнутой низкой безработицы (3%) и нацеленная на ее сохранение в условиях структурных вызовов. Ключевым ответом на эти вызовы, такие как старение населения и технологические изменения, видится не столько либерализация регуляторики, сколько масштабное государственное управление процессами адаптации. Во-первых, это глубокое реформирование системы образования и профессиональной подготовки в сторону ее максимальной практикоориентированности. Планируется существенно увеличить долю практического обучения и охват взрослого населения программами дополнительного образования, жестко увязав образовательные программы с перспективными потребностями экономики через механизмы прямого взаимодействия с организациями-заказчиками кадров. Во-вторых, это развитие прогнозных инструментов и персонализированных «дорожных карт» в работе государственной службы занятости, что призвано повысить эффективность на рынке труда. В-третьих, программа открыто признает необходимость компенсировать естественную убыль трудовых ресурсов за счет внешней миграции, устанавливая целевой показатель миграционного прироста и стимулируя приток квалифицированной иностранной рабочей силы. При этом подчеркивается задача противодействия теневой занятости и активизации труда лиц старше трудоспособного возраста. Рост реальной заработной платы заложен как обязательный макроэкономический параметр, призванный обеспечить повышение благосостояния и сокращение межрегиональной дифференциации доходов.
Однако при всей детализации мер в области социального обеспечения и занятости, программа поразительно умолчивает относительно ключевых институтов современного социально-трудового регулирования. В тексте полностью отсутствует упоминание социального партнерства. Кроме того не упоминаются профсоюзы, объединения работодателей, коллективные переговоры, трехсторонние консультативные органы или социальный диалог как механизмы выработки и реализации политики.
Модель взаимоотношений, выстраиваемая в документе, носит отчетливо вертикальный, дирижистский характер. Государство формулирует цели и индикаторы для бизнеса (особенно для государственных предприятий, от которых требует повышения эффективности управления и конкурентоспособности), создает для него инфраструктурные и финансовые условия (промпарки, поддержка МСП, льготное финансирование), но не описывает его как равноправную сторону переговоров с наемными работниками.
Общество и граждане фигурируют скорее как бенефициары политики и объекты воспитания (патриотического, семейного), но не как субъекты, обладающие собственной организованной силой для отстаивания своих трудовых интересов. Программа закрепляет видение, в котором социальная защита и условия труда являются прерогативой государственного нормотворчества и результатом успешной макроэкономической политики, а не продуктом балансировки интересов через автономные институты социального партнерства.
Этот подход перекликается с общим технократическим и мобилизационным духом документа, который ставит во главу угла технологический рывок, цифровую трансформацию и рост конкурентоспособности. Социальная стабильность и благополучие рассматриваются как фундамент и одновременно как неизбежное следствие экономических успехов. Региональная политика нацелена на смягчение территориальных диспропорций именно через призму создания равных возможностей для занятости и комфортной жизни, что должно снизить внутреннюю миграцию и создать более сбалансированную территориальную структуру экономики. Цифровизация, признаваемая как вызов для занятости, подается преимущественно как возможность для роста эффективности и создания новых сервисов, тогда вопросы трансформации содержания труда, его охраны и адаптации социального законодательства к новым формам занятости остаются в тени.
Вместе с тем, анализ текста программы выявляет ряд внутренних структурных противоречий и содержательных нестыковок между декларируемыми стратегическими амбициями и предлагаемыми для их реализации инструментально-количественными параметрами, что ставит под вопрос внутреннюю непротиворечивость документа как руководства к действию и может сигнализировать о его в значительной степени декларативно-компромиссном характере.
Парадоксом программы выступает заложенное в ее фундаменте напряжение между консервативно-сдержанными макроэкономическими рамками и одновременно провозглашенным курсом на ускоренную структурно-технологическую трансформацию экономики. Документ задает относительно умеренные цели: совокупный рост ВВП за пятилетие всего на 15,8%, увеличение инвестиций в основной капитал на 16,7%, поддержание инфляции в пределах 5% при проведении денежно-кредитной политики, близкой к нейтральной, и параллельном сокращении государственного долга.
Между тем в отраслевых разделах провозглашаются прорывные, ресурсоемкие задачи: создание с нуля новых высокотехнологичных отраслей, таких как производство промышленных роботов и беспилотных систем, масштабная цифровизация, двукратный рост экспорта туристических услуг и глубокая модернизация агропромышленного комплекса. Финансово-экономические источники такого «рывка» в условиях запланированной макроэкономической сдержанности остаются нераскрытыми, формируя первый и главный разрыв между целями и средствами.
Эта системная нестыковка проявляется в конкретных, зачастую заниженных, целевых индикаторах технологического развития, которые резко контрастируют с пафосом риторики о технологическом суверенитете и «интеллектуальной модернизации». Так, доля высокотехнологичных производств в обрабатывающей промышленности за пять лет должна увеличиться лишь на 0,7 процентных пункта, с 7.8% до 8.5%. Затраты на научные исследования и разработки планируется поднять с 0,59% до лишь 1% ВВП, что катастрофически мало для страны, претендующей на создание собственных прорывных технологий и не соответствует уровню даже развивающихся технологических экономик. Аналогично, показатель доли инновационно-активных организаций должен вырасти всего с 40% до 45%. Эти инкрементальные ожидания выглядят неадекватно скромными на фоне амбициозной задачи обеспечить 90% импортонезависимость критически важного программного обеспечения, что требует колоссальных затрат на разработку и внедрение.
В социально-демографическом блоке также наблюдаются противоречивые сигналы. Базовый демографический индикатор (число родившихся) планируется поднять с 6,5 до 7 промилле, что является крайне умеренным целевым приростом для объявленной войны с «негативными демографическими трендами». Фактически, программа признает недостаточность внутреннего демографического ресурса, параллельно делая явную ставку на компенсирующую миграцию, устанавливая целевой миграционный прирост в 50 тысяч человек за пятилетие. Однако комплекс мер по интеграции и адаптации мигрантов, без которых такая политика может породить социальную напряженность, в документе практически не отражен. Это создает значительный разрыв между количественной целью и институциональной подготовкой к ее достижению.
Логические нестыковки прослеживаются и в сфере пространственного развития и жилищной политики. Цель по повышению общей обеспеченности жильем до 33 кв. м на человека сочетается с планом довести долю арендного жилья в новом строительстве до 25%. Данная мера, будучи сама по себе рациональной для формирования гибкого рынка жилья, вступает в концептуальное противоречие с традиционным для постсоветского пространства запросом на жилье в собственности как основы семейного благополучия и может не восприниматься населением как выполнение задачи по повышению именно обеспеченности. Аналогично, акцент на индивидуальное жилищное строительство (не менее 40% вводимого жилья ежегодно) плохо согласуется с курсом на развитие компактных городов-спутников и реновацию ветхой городской застройки, требующих именно многоэтажного, высокоплотного строительства.
Экспортная стратегия, декларирующая необходимость качественной диверсификации и ухода от сырьевой зависимости, на операциональном уровне сохраняет фокус на простом количественном росте — увеличение экспорта товаров и услуг в 1,2 раза. При этом ключевые усилия, судя по конкретным задачам, направлены на дальнейшее наращивание традиционных экспортных позиций, прежде всего продовольствия, и консолидацию позиций на рынках СНГ. Задача же диверсификации в страны «дальней дуги» до 30% представляется амбициозной, но подкрепленной лишь общими формулировками о развитии связей, без проработки логистических, финансовых и маркетинговых механизмов преодоления неизбежных барьеров.
Наиболее показательным примером цифрового противоречия является целевой показатель энергетической самостоятельности, который планируется повысить с 30.6% до всего лишь 33% к 2030 году. Этот минимальный прирост (менее полупроцента в год) выглядит необъяснимо скромным на фоне ввода в эксплуатацию Белорусской атомной электростанции, которая, по идее, должна была радикально изменить энергетический баланс страны. Данное несоответствие может указывать либо на нераскрытые методические особенности расчета показателя, либо на ожидаемый параллельный рост импорта других энергоносителей, что ставит под сомнение достигнутый эффект суверенизации энергоснабжения.
Наконец, существует содержательный разрыв между технологическими и кадровыми разделами программы. Провозглашенная массовая роботизация (рост с 15 до 100 роботов на 10 тыс. работников) и широкое внедрение элементов Индустрии 4.0 требуют сопоставимой революции в системе подготовки кадров. Однако в разделе об образовании акцент сделан на общую практикоориентированность и переобучение взрослых, что не эквивалентно целевой, массовой подготовке инженеров, киберфизиков, специалистов по большим данным и AI, обслуживающих сложные робототехнические комплексы. Отсутствие специальных индикаторов, отражающих подготовку кадров для «экономики будущего», делает технологические амбиции программы зависшими в воздухе.
Таким образом, проведенный анализ позволяет заключить, что Программа социально-экономического развития Республики Беларусь на 2026–2030 годы несет в себе черты глубоко компромиссного документа, в котором амбициозные, подчас популистские, стратегические лозунги о технологическом прорыве и новом качестве жизни накладываются на осторожную, консервативную макроэкономическую и бюджетную канву. Выявленные противоречия между масштабом заявленных преобразований и скромностью ресурсных ограничений, между качественными целями и количественными индикаторами, между разными векторами политики (демографической, миграционной, жилищной) свидетельствуют о внутренней несбалансированности документа. Реализация программы на практике с высокой вероятностью столкнется с необходимостью постоянного выбора между ее конфликтующими частями, что может привести к фактическому отказу от ряда провозглашенных «прорывных» задач в пользу достижения более простых и традиционных макроэкономических и социальных показателей. Тем самым будет подтверждена ее декларативно-символическая, а не реально преобразующая функция.
В итоге, представленная программа может быть охарактеризована как этатистский социальный контракт нового поколения. Государство берет на себя обязательства по обеспечению широкого спектра социальных гарантий, инвестициям в человеческий капитал и управляемому развитию рынка труда, активно используя для этого инструменты планирования, целеполагания и прямого финансирования. Взамен оно ожидает лояльности, трудовой мобилизации и принятия предлагаемой модели социально-экономического развития, в которой коллективная автономия социальных групп в лице профсоюзов и ассоциаций работодателей не рассматривается в качестве необходимого или значимого элемента. Поэтому достижение декларируемого «нового качества ставится в прямую зависимость от способности государства обеспечить запланированные темпы экономического роста и технологической модернизации, сохранив при этом полный контроль над процессами распределения и социальной адаптации.
